ЕФРЕМОВА ЮЛИЯ НИКОЛАЕВНА

г. Омск, казенное учреждение Омской области

"Исторический архив Омской области"

 

Большой террор в жизни моих предков.

 Самые трагичные годы для маленькой семьи из трех человек пришлись на время власти Сталина. Именно 1938 год навсегда забрал из семьи отца моего деда Михаила, мужа моей прабабушки Евгении Васильевны – моего прадеда Соколова Николая Федоровича. Какое счастье было для меня узнать, что родственники сохранили старую аудиокассету, записанную в 1988 году моим покойным дядей Алтуховым Алексеем Васильевичем [1].

Дядя был лейтенантом милиции, благодаря навыкам профессии он умел брать «интервью» даже у самых неразговорчивых граждан. Свидетели ужасов времен НКВД  были в их числе. Конечно, дядя не опрашивал массово жертв политических репрессий, но, узнав, что бабушка его жены перенесла столько горя и в родном селе Чернолучье очень долго носила клеймо жены «врага народа», поставил цель тайно записать разговор с Бизиной Евгенией Васильевной. Это был обычный разговор на кухне во время ее приезда в гости в сентябре 1988 года на смотрины своей правнучки Натальи (прим.: дочери Алтуховых Алексея и Надежды). Алексей Васильевич, параллельно убаюкивая дочь-младенца, и убрав записывающий магнитофон подальше от глаз старушки, начинает разговор с банальных вещей, буквально о погоде. Но чем дальше разговор, тем дальше отступает он от темы. И тут уже главный вопрос о судьбе ее мужа, больная тема для ранимой души несчастной женщины. Она пытается говорить так, будто рассказывает сказку, но только у этой сказки не совсем ожидаемый конец. Главный герой в ней умирает, хотя рассказчик даже не подозревает об этом.

Если сегодня излагать эту печальную сказку об ужасах НКВД, то можно начать словами: давным-давно, в застенках лагерей… Прошло уже более 80 лет с тех пор, когда в красивейшем селе Чернолучье поженились два любящих человека: русый парень Коля Соколов и чернобровая смуглянка Женечка Бизина. Коля был на три года старше своей невесты. Он родился в 1906 году в селе Чернолучье Кулачинской волости Тюкалинского уезда Тобольской губернии в семье пимоката Федора Соколова, который, по семейным легендам, был выслан из Центральной России (из г. Костромы) за политическую неблагонадежность, и его жены Марии, которая в селе считалась травницей. Однако, легенда не нашла своего подтверждения: в метрической книге за 1900 год Федор Соколов значится обычным солдатом, прибывшим из Костромской губернии без документов [2]. Но родные не устают утверждать, что Федор был ссыльным, и на общем собрании сельчан в начале XX века решали, взять ли Федора и его жену Марию в свое село на постоянное жительство. Взяли, потому что именно в метрической книге Крестовоздвиженской церкви села Чернолучье имеется запись о рождении в 1906 году у Федора и Марии сына Николая [3].

Женечка была дочерью старосты чернолучинской церкви Василия Бизина, который параллельно изготовлял для ближайших деревень самодельные кирпичи и ставил на них клеймо со своими инициалами. По семейным преданиям, из кирпича В. Б. даже построили церковь в одной из деревень, которую разрушили при советской власти, и перед самой смертью Женя попросила внука Николая (моего отца) принести ей именной кирпич отца с развалин этого храма.

У маленькой Женечки был очень красивый голос и дар к пению, которые заметил отец и решил отдать ее в церковно-приходскую школу при Крестовоздвиженской церкви. Женя пела в хоре недолго. Она потом всю жизнь вспоминала, какие гадости делали священнослужители, от чего у нее пропало желание дальше продолжать верить этим людям. Например, после причастия попы выпивали неиспользованный кагор и сквернословили на каждом шагу. Это очень повлияло на веру и мировосприятие моей прабабушки, она больше ни разу не ходила в церковь, и никогда не кланялась попам.

Василий Бизин умер в 1919 году, во время Гражданской войны от тифа. Тиф прошел по всей Омской области не бесследно. Укрывая в церкви больных белогварцейцев, он заразился и вскоре умер. Его дочери было всего 10 лет. Еще очень долго на чердаке своего дома Женя хранила те книги и вырезки из газет о Колчаке, которые передали старосте перед смертью белогвардейцы.

Поженившись в 1924 году, Николай и Евгения решили завести ребенка. Спустя два года родился Мишенька, мой дедушка, в будущем он дойдет до Берлина во время Великой отечественной войны и пройдет на Черноморском флоте действительную службу, уже будучи контуженным.

Семья сразу отделилась от родителей. Мать Евгении – Вера Яковлевна Бизина (в дев. Кокина) – жила в семье старшей дочери и старалась не лезть в воспитание Миши. Мать Николая умерла, а отец Федор Тимофеевич переехал через Иртыш в деревню Китайлы Любинского района. Более десяти лет жили душа в душу Коля и Женя, что не всегда нравилось окружающим. Николай старался заработать деньги для семьи, утроился в пожарную службу Чернолучья. Но тут его ждала беда. В 1938 году в НКВД стали поступать доносы на счастливого семьянина, позволяющего в разговоре с друзьями по работе, а по сути с односельчанами, упоминать о недостатках политики коллективизации и высказываться против организации колхозов. Пары неудачных слов в период нехватки заключенных при строительстве главных стратегических объектов страны было достаточно для того, чтобы человеку подписали приговор на смерть. Конечно, убивать решали не всех, но люди сами не выдерживали всех испытаний, которые дарили сотрудники НКВД, умирая от истощения или избиения.

В архиве ФСБ по Омской области сохранилось архивное дело, которое поведало о многом, о чем не рассказала в своем разговоре Евгения. Дело № 9287 повествует о десяти участниках преступной группы. Естественно, сфабрикованное дело. По факту, никакой группы не существовало. Были только односельчане, которые то тут, то там были неосторожны в словах. Они не думали, что их же товарищи напишут бумагу «наверх», и дело не заставит себя ждать. В каждом населенном пункте есть люди, которые не вписываются в «деревенский круг общения», они же, как правило, и становятся главными доносчиками на «врагов народа». Но на чужом горе счастья не построишь. Судьба чернолучинских доносчиков отплатила им той же монетой.

Вот выписка из архивного дела репрессированного Соколова Николая Федоровича: «Некий человек» [его имя зашифровано мной по моральным обстоятельствам] давал свидетельские показания от 18.02.1938 года против Соколова Николая Федоровича, уроженца села Чернолучье Красноярского сельского совета, русского, колхозника: «Мне известно, что в июне 1937 года сельсовет поручил мне провести подписку на заем обороноспособности Советского Союза. Я пришел в пожарное отделение, где находился Соколов Н. Ф., я ему предложил подписаться на заем обороноспособности, а он мне ответил: «Все равно бесполезно. Несколько лет подписывался, всего хозяйства лишился, а страну все равно не укрепили». «Разве ты против обороноспособности нашей страны ?» Соколов со злобой на меня ответил: «Подписка на заем добровольна, и ты не навязывайся тому, кто не хочет подписываться…». В 1936-1937 годах Соколов вел агитацию против хлебозакупа. Его слова: «Где мы возьмем хлеб, если мы сами голодные. Советская власть и так весь хлеб забрала». Ввиду агитации многие колхозники начали отказываться от продажи хлеба кооперации. Хлеб продавать государству не выгодно, лучше продавать хлеб на рынке.

 

Вот часть разговора, взятая из той самой аудио-записи (стилистика речи сохранена) [4]:

 

Бизина Евгения: … А как презирали-то меня! После того как посадили у меня мужа-то.

 

Алтухов Алексей: А у других, что, не сажали что ли?

 

Бизина Евгения: А?

 

Алтухов Алексей: У других не сажали, что ли, там?

 

Бизина Евгения: … из деревни 12 человек забрали.

 

Алтухов Алексей: За 1 раз?

 

Бизина Евгения: За 1 раз. И мой был всех моложе.

 

Алтухов Алексей: Это в каком году?

 

Бизина Евгения: В 38-м!

 

Алтухов Алексей: О-о-о!

 

Бизина Евгения: В 37-м осенью брали, еще вперед. А моего взяли в 38-м, 15 февраля, вот я даже помню адрес, где он был. Вот сейчас же узнают, где кто, где помер, схоронен как-то. И вот из этих 12-ти у нас только один отсидел все 10 лет. Они были осуждены без переписки.

 

Алтухов Алексей: И живой пришел?

 

Бизина Евгения: Сам приехал. [...] А он… станция Елонск, где-то туда, не доезжала где, в Эбейском районе. Я когда к Коле ездила, так мимо его.

 

Алтухов Алексей: Какой район? А где это там?

 

Бизина Евгения: Это Красноярский край, Эгейский район (такой адрес был их) – Агинское почтовое отделение.

 

Алтухов Алексей: Ачинское?

 

Бизина Евгения: А- ги - нское! Это Ачинск-то я проехала и я доехала до Канска-Енисея на Восток, а потом на юг (от Канска-Енисея), и тут это Агинское почтовое отделение, Эбейский район, «Кандалка». Лагерь «Кандалка».

 

Алтухов Алексей: Так назывался?

 

Бизина Евгения: Так назывался! А они, знаешь, какие были там? Пухлые, битые. Вот у моего там, в трех местах, вот так рубец был. И весь пухлый, и я его не узнала.

 

Алтухов Алексей: Так они там лес валили или что?

 

Бизина Евгения: Да! Они сами падали, а не лес (улыбается).

 

Алтухов Алексей: А где они там жили? В чем?

 

Бизина Евгения: В чем жили? Ну просто деревянные бараки.

 

Алтухов Алексей: Ну, там, с печками? Отапливались?

 

Бизина Евгения: Да я что-то там не была. А на чем спали – на голых досках. Это точно я знаю. Потому что у меня было два мешка (я ему сапоги туды возила, фуфайку, телогрейку, ну, вообщем, одежонку). И ему это ничего не попало. Пятьдесят рублей денег передала, и тоже нет.

 

Алтухов Алексей: Так всю и одежду и деньги через кого-то передавала и все?

 

Бизина Евгения: Я… когда это… Он тут сидел, тут сидел. Нам…

 

Алтухов Алексей: А-а-а! Свидание дали?

 

Бизина Евгения: Дали. На два часа только. Но он попросил так, что сегодня на час и на завтра еще на час.

 

Алтухов Алексей: А! Чтобы разделить?

 

Бизина Евгения: Угу!

 

Алтухов Алексей: А они разрешили?

 

Бизина Евгения: Да! И я эту фуфайку… Этот дяденька мне сказал: неси, что привезла. Я привезла. … И он тут! А я когда зашла, я уже не узнала, Колю, я не узнала его. А длинно так – коридор. А я все гляжу-гляжу, да где же он? А он мне говорит: «Ты что меня не узнала?» А я говорю: «Ах! Это что ты?»

 

Алтухов Алексей: Это через сколько было-то?

 

Бизина Евгения: Сколь прошло? Его забрали в 38-м, значит, в марте месяце, а я к нему поехала в 39-м в августе – в июле…так… (в конце июля, ну, в августе).

 

Бизина Евгения: Ну, я его долго искала, целую неделю там лазила. И он сидит, и знаешь, и он… (растерянно)... распухли руки и всё, так у него слюни текут и из носу. Я говорю: «Вытри нос!». А он говорит: «Что, у меня разве есть?».

 

Алтухов Алексей: Уже не замечает.

 

Бизина Евгения: А был такой опрятный он у меня (вздыхает и охает). И я там пожила неделю (может, побольше). И носила ему…

 

Алтухов Алексей: А где там дома? Где жить-то?

 

Бизина Евгения: А там какой-то… было… эти жили… домашние кулаки. Но только там… Вот там дом, там дом, через километр, полтора, два.

 

Алтухов Алексей: Это кого выселяли тоже туда? Да?

 

Бизина Евгения: Ну, ну, ну. Давно которые. В 30-х – то годах ведь уже выселяли. Я у них там и побыла. Как они… Я там передам ему (там можно было молока взять, я масло туда, сало свининовое увозила)… Ну а когда у меня взяли передачу, знаешь, Алеша, они все сухари… Все искали что-то. И вот мою одёжу вот так вот всё… Всё, всё кого-то искали.

 

Алтухов Алексей: Ну швы, швы так ищут, чтоб не было.

 

Бизина Евгения: Да, да, да. А у меня еще была в пиджаке иголка, а он – милиционер-то руку… (смеется, а потом вздыхает). Я с тех пор милиции боюсь.

 

Алтухов Алексей: Ммм… (с грустью)

 

Бизина Евгения: И вот когда я (это уж прошло)… А он… опухоль-то у него опалася, опала, прямо опала, настоящая стала. А потом мне он говорит: «Тебе надо домой! Ведь ребятишки…» У меня же двое было да дед старый-престарый. Ну… И потом вот пошли, а этот, который их вел и говорит: «Вставай в ряд!» В колонии-то. Вставай, говорит. А у меня ничего же с собой-то уж и нету. Ну я шла, шла, там другой какой-то подбегает. Ну, я отошла сразу, он мне, это, кивнул, я отошла. А тут говорит: «Сейчас мы пройдем туда через Оду, а тебе туда уж, надо тебе уж вот туда». А тот как подбегат, а Коля хотел мне руку подать – проститься так - и только он мне сказал: «Мне здесь не выжить». Вот сказал мне. А тот подбегат, да как его даст прикладом-то, а он упал… И я, Алеша, не оглянулась (сдерживая слезы), не могла больше оглянуться (плача)… (Пауза!) А когда посмотрела, гляжу другие его подняли, и он так и ушел. А когда маленько отошла, как я плакала… Никто только не знает… Ну и так не пришлось больше, больше я его не видела. Всё! А мне разрешили: одно письмо писать в месяц и от него получать одно и посылку одну.

 

Алтухов Алексей: Так он после этого-то писал еще?

 

Бизина Евгения: Написал. Он два раза только написал. Ну… А другую посылку ты, говорит, не посылай – я пошлю. А там которых брали, заменяли фронтом… Было это. Теперь я вторую-то послала, это было где-то в 40-м году (кашляет). Она пришла обратно – посылка. Ну, там ничего такого уж нету, ощепки… Ну, ерунда всякая – сор. А там только была бумажка. Я так от него ничего не получала, что куда он девался. А только там была бумажка (кто ее написал, я не знаю): «Ваш муж выбыл по актированию». Вот и все! Я больше ничего не знаю.

 

Алтухов Алексей: Так от руки было просто написано что ли?

 

Бизина Евгения: Да, да, да! Никакой там (я хоть маленько как грамотная)… И больше я… ни-ничего. А потом, я ведь когда приехала, эту посылку послала и вздумала послать денег тоже – 50 рублей. А ты знаешь, 50 рублей в 38 году какие были дорогие? Он мне написал: «Я деньги не получил». Я сделала запрос на то почтовое отделение, мне ответили, сказали: «ваши деньги забрало НКВД». Вот это я помню хорошо (смеется). И все! Так и все (хлопает в ладоши). Больше я ничего не знаю.  Ну вот из этих со всех двенадцати, значит, этот отбыл, и я про своего узнала, что он там, а остальных больше никто… Ну, не ездили, не искали, ничего. А теперь вот и думай, ну зачем я ездила? А все занимала ведь я, у меня не на что было… А с ребятишками, вот это, дед оставался. Моя мама не осталась. Говорит, у меня тех еще надо, а еще твоих буду караулить. И вот так, Алешенька, моя жизнь прошла. А мне всего было 28 лет (с грустью в голосе).

 

Алтухов Алексей: И забрали-то за что не понятно….

 

Бизина Евгения: Просто. Я не знаю, для чего это. Он работал, до операции работал конюхом, а потом стал в пожарной работать, с пожарной его и взяли. Никакой он… И не грамотный даже, кое-как расписаться-то… (конец разговора).

 

В 1990-м, спустя два года со дня разговора, Евгения Бизина умерла в своем родном селе Чернолучье. Но кассета сохранила ее голос, а самое главное – историю нашей семьи и отношение к жизни. Эта информация имеет огромную историческую ценность, она повествует о жизни моей семьи. К великому сожалению, прабабушка так и не узнала, что ее муж умер через два года после их встречи в лагере. Она ждала его всю свою жизнь, надеясь, что он вот-вот войдет в калитку и назовет таким родным голосом ее ласково по имени. Занимаясь архивными поисками, я писала письма в УВД Красноярского края, чтобы хоть что-то узнать о судьбе прадеда. В одном из писем пришла справка о его смерти в лагере в 1942 году от пеллагры. Эту болезнь расшифровывают многие медицинские справочники как заболевание, которое является следствием длительного неполноценного питания. Ему было всего 36 лет. Вот так, совершенно невинного человека лишили семейного счастья и ЖИЗНИ, а его жену заставили всю жизнь переживать и вспоминать тот последний с ним разговор.

Все эти события, и анализ их, не дает мне права уважать большевистскую политику. И кем бы ни был тот Колчак, о котором мы совершенно ничего не знаем, возможно, его политика не позволила бы появиться этой горькой были в моей семье. Потомки еще долго будут отмаливать грехи своих вероломных предков.



[1] Из личного архива автора

[2] ГИАОО, Ф. 16, оп. 6, д. 593, л. 496 об. - 497

[3] ГИАОО, Ф. 16, оп. 6, д. 717

[4] Из личного архива автора

Для исследователей

Виртуальные выставки

Поиск по сайту:

Для тех, кто комплектует архив

Центр изучения истории Гражданской войны